Асель Кенжетаева — о силе женщин, материнстве и наследии.
Фото: АРУЖАН АЙТЕНОВА ARUZHAN AITENOVA
Интервью: РУС БИКЕТОВ RUS BIKETOV
Асель, ты говоришь, что твое творчество – это в первую очередь терапия для тебя самой. Можешь рассказать об этом подробнее?
Да, для меня это действительно терапия. Мне нравится сам процесс работы, я ощущаю себя хорошо, даже физически. Конечно, я не могу говорить за тех, кто смотрит мои работы, но знаю, что есть определенный круг людей, которые покупают или выставляют их. Для них это тоже важно – наблюдать, воспринимать мое искусство. И мне интересно, какие чувства они испытывают, глядя на мои работы. Иногда люди узнают себя, свою боль, свои переживания – и тогда уже невозможно отвернуться от этих эмоций.
Как ты ощущаешь отклик общества?
Мне кажется, что моя художественная реальность пересеклась с реальностью других людей. Они хотят иметь мои работы рядом, потому что видят в них отражение своих чувств. Иногда люди говорят: «Я бы все купил, если бы была возможность». Для меня важно, что моя искренность и честность находят отклик, а не давление со стороны. Есть люди, которые сразу отрицают или критикуют мои картины, а есть те, кто понимает и чувствует. На недавней выставке одна девушка расплакалась, потому что узнала себя в моих работах. Мне важно наблюдать реакцию простых людей, не связанных с искусством. Их эмоции – ценная обратная связь. Я делаю то, чем горю сама, и это находит отклик у разных людей, иногда там, где я не ожидала.
В твоих работах женщина всегда сильная, независимая. Почему?
Я никогда не представляю женщину слабой или сломленной. Моя героиня – это не идеализированная мать и не юная девушка с косой. Она – все сразу: воин, мать, любовница, святая и грешная. Ее образ живет во множестве состояний. Для меня важно показать женщину цельной – ту, что несет опыт, страсть и мудрость. Она может быть красивой и уставшей, сильной и ранимой, но всегда свободной.
Почему именно образ зрелой, опытной женщины стал центральным для тебя?
Женщина с опытом – это явление, которое до сих пор вызывает тревогу. Уверенных, знающих себе цену женщин часто боятся, потому что они выходят за рамки привычного сценария. Но именно такие женщины были в нашей истории: казахские кочевницы, которые могли вести войну, хозяйство и семью, принимать решения наравне с мужчинами. Они не были показными. Я вижу в них архетип, который сегодня важно вернуть – не как ностальгию, а как осознанную идентичность.
В твоих работах много деталей, связанных с костюмом: пуговицы, орнаменты, кимешек. Что это для тебя?
Я всегда ищу язык, через который можно говорить о нашем визуальном наследии. Пуговицы, тесьма, кимешек – это не просто украшения. Это коды памяти, носители энергии. Когда зритель останавливается и начинает рассматривать эти детали, он считывает что-то свое: может быть, запах дома, или прикосновение ткани, или голос бабушки. Эти предметы хранят женскую историю, и я стараюсь дать им новое звучание в современном контексте.
Ты часто упоминаешь декоративно-прикладное искусство как важную часть своей эстетики.
Потому что это – единственный способ самовыражения наших матерей и праматерей. В нем заключено все: духовность, повседневность, поэзия. Когда женщина ткала ковер или вышивала узор, она вкладывала в это свою жизнь, свою боль, свои надежды. Это было их искусство, другого не существовало. Через орнаменты и цвета они передавали внутренние миры, и эта линия женской передачи дошла до нас. Для меня важно не копировать эти формы, а переосмысливать – перевести их на язык сегодняшнего искусства.
То есть ты чувствуешь, что в твоих работах продолжается женская линия преемственности?
Безусловно. Моя практика – это диалог с теми женщинами, которых я знаю, и с теми, кто жил задолго до меня. Я часто разговариваю с подругами, слушаю их истории, и все это постепенно входит в работы. Каждая героиня несет в себе не только мое переживание, но и их голоса. Это собирательный образ – женщины Казахстана сегодня. И мне важно, чтобы зритель, особенно женщина, узнавал себя.
Ты часто говоришь, что женщины на твоих картинах – не жертвы.
Да, они символизируют силу, победу, жизнеутверждающую энергию. Прошедший опыт, в том числе мой путь как женщины и матери, формирует этот образ. Они разные – кто-то более традиционный, кто-то актуальный, но все они излучают самостоятельность и силу, а не слабость или страдание.
Испытываешь ли ты давление ожиданий – быть мягче, «не слишком радикальной», «не слишком феминистской», «не слишком материнской»?
Нет. Я не пытаюсь угодить или соответствовать каким-то стереотипам. Иногда я играю с контрастами – наивный цвет рядом с жесткой линией, визуальные эффекты, – но это чисто для передачи мысли, а не для того, чтобы смягчить восприятие. Я делаю то, что хочу, и важно, чтобы это было искренне мое.
Материнство часто называют переломным моментом для художницы. У тебя было так же?
Да, абсолютно. После рождения ребенка у меня поменялось все – восприятие времени, тела, мира. Я почувствовала, что внутри появилась новая энергия, но она теперь направляется не только на заботу, а и в творчество. Мой сын стал своего рода катализатором: все, что я не успевала прожить словами, стало выходить через картины. Так появилась серия The Burning Kelin – она о внутреннем росте и женской трансформации. Материнство сделало меня не мягче, а глубже.
Сложно совмещать материнство с искусством?
Это постоянный баланс. Я мама, жена, жен- щина, художница – и все это одновременно. Утром могу мыть посуду или готовить ребенку, а через минуту погрузиться в искусство. Я ста- раюсь быть собой в каждом аспекте жизни, не подстраиваясь под чьи-то ожидания.
Еще в этом есть надежда, что мой ребенок, глядя на это, сможет жить в мире, где ценят искренность, свободу самовыражения и смелость быть собой. Мое творчество – это как открытая вселенная, в которой я хочу, чтобы он рос, учился видеть и чувствовать без ограничений.
Когда ты понимаешь, что работа закончена?
Наверное, никогда. Я не люблю финальную точку. Мне важно, чтобы в картине оставалась недосказанность, ощущение дыхания. Работа должна жить дальше, без меня. Иногда я могу вернуться к холсту через месяц или год – и вижу в нем новое. Это естественно – мы ведь тоже меняемся.
Как ты реагируешь на критику?
Спокойно. Мне кажется, если ты в искусстве, ты должна быть открыта диалогу. Я не боюсь критики – важно, чтобы она была честной, не поверхностной. Иногда молчание даже слож- нее принять, чем резкое слово. Но я не из тех, кто закрывается: я всегда стараюсь услышать, что за этим стоит.
Что для тебя значит быть художницей сегодня?
Быть художницей – значит быть искренней, идти своим путем и не жертвовать собой ради чужих ожиданий. Это значит показывать то, что горит внутри, будь то через смелые образы или эксперименты с формой и цветом. Я хочу, чтобы мое искусство было только мое – настоящее, откровенное.
Продюсер: Динмухаммед Керимов.
