Меруерт Калиева, художественный руководитель музея, – об Almaty Museum of Arts, городе, немного о личном и, конечно, об искусстве.
Интервью: ГАУХАР САТПАЕВА GAUKHAR SATPAYEVA
О музее
Вы художественный руководитель Almaty Museum of Arts, что значит эта должность? Как она влияет на деятельность музея? Какие решения вы принимаете и с чем сталкиваетесь каждый день?
В Almaty Museum of Arts я отвечаю за общее художественное и концептуальное видение музея, за то, каким он становится сегодня и как будет меняться в будущем. Это касается не только выставочной программы, но и всех аспектов деятельности: от архитектурных решений и визуальной айдентики до тона общения с аудиторией и ассортимента музейного магазина. Казалось бы, такие детали не связаны напрямую с искусством, но именно они формируют образ музея и то, как его воспринимают люди. Моя задача – сделать так, чтобы на каждом уровне музей оставался открытым, живым пространством, где в центре всегда стоит человек и его встреча с искусством.
Я связала свою жизнь с искусством еще в детстве, когда в возрасте 9 – 10 лет увидела перформанс Рустама Хальфина «Большое стекло» в Музее Кастеева. Насколько формативным для меня стало то событие, я осознала гораздо позже. Сегодня я вижу свою миссию в том, чтобы наши зрители тоже могли найти для себя в музее вдохновение. Необязательно, чтобы все, кто приходит в музей, связывали свою жизнь с искусством, но, если музей сможет хоть немного изменить восприятие мира, пробудить интерес к другому видению, другой перспективе, это и будет нашим главным успехом.
Почти все решения в музее мы принимаем коллегиально. Для меня важно, что в нашей команде работают люди разных поколений и с разным опытом, у них могут быть совершенно разные взгляды на одни и те же вещи. Именно это разнообразие, я надеюсь, сделает музей способным меняться, расти и быть в диалоге со временем.
О коллекции как о живом организме
История коллекции Almaty Museum of Arts начинается с личной коллекции Нурлана Смагулова, и мы знаем, что даже именно с работы Балдано. И уже специально для музея были приобретены работы международных художников. Скажите, как вообще собирается коллекция частного музея в Казахстане? Это охота за произведениями, случайные встречи, выстроенная стратегия?
Коллекция действительно начиналась как личная, и, как это часто бывает, в ней большую роль играли личные предпочтения, дружба и, конечно, удача. В коллекции Нурлана и Мадины Смагуловых, которая сегодня насчитывает более 700 произведений и была передана музею, можно проследить, как со временем менялись интересы и горизонты коллекционирования. С появлением идеи создания музея появилось понимание, что теперь это не просто частное собрание, а публичная коллекция – часть культурного ландшафта города, которая будет формировать эстетическое восприятие алматинцев, в том числе нового поколения посетителей. При подготовке первых экспозиций в залах художников нам хотелось показать в Алматы произведения ведущих художников мира, тех самых, чье творчество изучают в университетах, – здесь и Ричард Серра, который изменил представление о скульптуре, добавив элемент времени, и пионер видео-арта Билл Виола... Все эти произведения были приобретены для того, чтобы их видели тысячи людей каждый день. Что касается центральноазиатского искусства, то у музея есть четкая стратегия: мы стремимся собирать ключевые, программные произведения современных художников нашего региона. Это важная миссия, так как наши государственные музеи пока не занимаются системным собирательством в этой области и есть риск, что значимые работы уйдут за рубеж. За последние пару лет в коллекцию были приобретены произведения казахстанского художника Ербосына Мельдибекова, видео художницы из Узбекистана Саодат Исмаиловой, инсталляция Бахыт Бубикановой и многих других. Мы также работаем над восполнением пробелов в коллекции казахстанского искусства XX века. В музее действует комиссия по приобретению произведений искусства. Конечно, итоговое решение утверждается с учредителем музея, но при этом существует высокий уровень доверия к экспертизе сотрудников. Стратегия коллекции – живой процесс, который развивается и меняется вместе с музеем и с самим художественным контекстом региона.
Коллекция Almaty Museum of Arts, мне кажется, как семейный альбом нации, от ранних работ казахстанских мастеров до тех, что отражают переломные моменты (тут я имею в виду и присутствие Ербосына Мельдибекова на выставке Qonaqtar, и ретроспективу Алмагуль Менлибаевой), так ли это с вашей точки зрения? Есть ли в коллекции работы, которые для вас лично как старые друзья?
Мы все выросли на картинах казахстанских классиков, и благодаря Музею Кастеева имена Айтбаева, Тогузбаева, Шарденова – художников, также представленных сегодня на нашей выставке в Almaty Museum of Arts Qonaqtar, – стали частью нашего визуального и культурного кода. Но настоящим электрическим шоком для меня стали картины Алмагуль Менлибаевой из серии «Богини». Впервые я увидела их, когда мне было лет двенадцать или тринадцать, на ее персональной выставке в арт-центре «Алма-Ата Арт». Тот арт-центр около десяти лет вел активную выставочную деятельность, им руководила Мадина Смагулова. Для меня это была первая выставка, посвященная женской силе, женскому началу. Ни одна другая выставка, которую я видела до этого, не говорила об этом так ярко и мощно. Позже я поступила на факультет истории искусства в University College London, где специализировалась на абстрактном искусстве после 1945 года. Мы в основном изучали западное искусство, но мне было очень интересно, что происходило на казахстанской художественной сцене. Имя Алмагуль часто всплывало в контексте ее видеоработ. Мне очень хотелось увидеть их, и я решилась написать ей письмо, чтобы спросить, где их можно посмотреть. К моему удивлению, Алмагуль пригласила меня, студентку, к себе домой в Алматы и прямо на кухне на своем компьютере показала свои видео, включая «Исход» и «Курбан», работу над которыми она только закончила. В тот момент искусство из чего-то далекого, академического, существующего где-то в музеях и на слайдах PowerPoint вдруг стало живым и близким, происходящим здесь и сейчас. Эти работы – и ранняя живопись, и видео, которые мне тогда показывала Алма, – сегодня представлены на ее ретроспективе в Almaty Museum of Arts как важные части ее творческого пути.
Есть ли работа, о которой вы мечтаете, но которой пока нет в коллекции?
Наверное, для меня важнее не столько, чтобы музей обязательно обладал конкретными работами, сколько чтобы у нас была возможность показывать их в Алматы. Есть большой список произведений, которые я мечтаю, чтобы увидели наши посетители. Среди них перформансы британского художника немецко-индийского происхождения Тино Сегала.
Впервые я увидела его работу на выставке documenta в Касселе в 2012 году. Я стараюсь не читать этикетки до просмотра работы, поэтому не знала, чего ожидать. Мы с двумя подругами вошли в темное пространство, где, как нам показалось, находились другие зрители. Через некоторое время эти «зрители» начали петь и двигаться, постепенно выстраиваясь в геометрические фигуры, то окружая нас, то расходясь. Это было настолько неожиданно, что ты просто зачарован происходящим вокруг. Ты не можешь точно сказать, когда перформанс начинается или заканчивается. В какой-то момент исполнители мягко вытеснили нас из зала, и ты понимаешь, что это и был финал.
Перформансы Сегала – это искусство, происходящее между людьми, без материального объекта, без афиш, без документации. Его перформансы можно только прожить или узнать о них через пересказы. Он называет их constructed situations («сконструированные ситуации»), где произведение существует только в моменте взаимодействия.
Было бы замечательно показать подобные проекты в Алматы. Проекты, которые не просто демонстрируют искусство, а расширяют само представление о нем и о границах человеческого опыта.
О женщинах в искусстве
Я вижу, что в музее очень трепетно относятся к присутствию в коллекции и на выставках женщин-художниц. Также у вас была коллаборация с французской феминистской организацией AWARE, и это тоже подтверждает мои наблюдения. Почему для Almaty Museum of Arts критично говорить о женщинах-художницах? И как вообще обстоят дела с видимостью женщин в казахстанском искусстве? Их недооценивают или просто мы плохо знаем свою историю?
Я думаю, что ситуация с женщинами-художницами в Казахстане во многом схожа с мировой. Долгое время им просто не давали возможности быть видимыми. Исторически сложилось, что из-за ограничений в доступе к образованию, социальных норм и ожиданий не так много женщин могли стать профессиональными художницами. Первой казахстанской художницей с академическим образованием была Айша Галимбаева. На архивных фотографиях она чаще всего одна среди мужчин-художников. Сейчас ситуация меняется. Образование гораздо более доступно не только внутри страны, но и за ее пределами, и в целом общество стало более открытым. Если посмотреть на молодое поколение художников в Казахстане сегодня, я, например, знаю больше художниц, чем художников. Думаю, через некоторое время это изменит и соотношение их присутствия в музейных коллекциях. Но пока этого баланса нет, и женщины по-прежнему часто остаются за пределами официальных нарративов истории искусства. Их вклад был недооценен, и часто те формы, в которых они работали, считались второстепенными по сравнению с живописью и скульптурой. Для нас в музее принципиально важно говорить о женщинах-художницах, рассказывать их истории и показывать их искусство.
Именно поэтому сотрудничество с французской организацией AWARE: Archives of Women Artists, Research & Exhibitions, которая уже более десяти лет занимается изучением и популяризацией наследия женщин-художниц, для нас очень ценно. На их сайте опубликовано более 1400 статей о художницах со всего мира, и в ближайшее время там появятся материалы и о казахстанских художницах. Для нас это не просто коллаборация, а часть нашей миссии – сделать видимым то, что долгое время оставалось в тени.
О балансе
Современные музеи разрываются между несколькими ролями. Хранилище памяти, образовательная платформа, модное место для селфи, точка роста для города. Как Almaty Museum of Arts планирует балансировать между этими функциями? Или вы делаете ставку на что-то одно?
Мы, конечно, не ставили целью стать «местом для селфи», но архитектура музея действительно получилась очень фотогеничной. Если фотографии не мешают другим посетителям, мы только за. Я сама наблюдала, как за последние десять лет благодаря социальным сетям аудитория современного искусства стала гораздо шире и моложе. Если человек приходит в музей, чтобы сфотографироваться, – это тоже форма вовлеченности, способ сделать музей «своим».
Если говорить о музее как о хранилище памяти или образовательной платформе, сегодня во всем мире музеи отходят от модели «храма искусства» в пользу идеи музея как пространства образования длиною в жизнь. Все больше институций пересматривают свою миссию – от собирательской деятельности и хранения коллекций к увеличению количества и разнообразия выставочных и образовательных программ. Это меняет не только подход к сохранению коллекции, но и саму структуру музея. Для нас в Almaty Museum of Arts важно, чтобы музей, прежде всего, служил своей аудитории. Мы верим, что все, что делает музей, будь то выставки, лекции, детские программы, – это разные формы разговора через искусство. Какое-то искусство долговечно, как скульптуры, другое – эфемерно, как перформансы. Но все это – части одного живого процесса, где музей не просто хранит, а участвует в жизни общества.
О региональном контексте
Страны ЦА, в частности Казахстан и Узбекистан, в сфере искусства как темные лошадки, вырвавшиеся вперед, особенно за этот год. Бухарская биеннале, открытие музеев и центров современного искусства. Ощущаете ли вы, что между странами региона идет своего рода культурная гонка? И если да, то это здоровая конкуренция или что-то другое?
С точки зрения стороннего наблюдателя действительно может показаться, что между Казахстаном и Узбекистаном возникла своего рода культурная гонка. Особенно если вспомнить начало сентября, когда почти одновременно открылись четыре крупных проекта: арт-центр CCA Tashkent, Бухарская биеннале, Центр современной культуры «Целинный» и наш музей. Но на самом деле я бы не называла это конкуренцией. В Узбекистане инициативы в сфере культуры – государственные, они являются частью большой стратегии. Они активно развивают проекты как внутри страны, так и за ее пределами – это выставки за рубежом, Венецианская биеннале, книги о культуре и искусстве Узбекистана, проекты в области музыки, танца, театра. В Казахстане же обе новые институции – «Целинный» и Almaty Museum of Arts – частные инициативы, появившиеся благодаря частным коллекционерам и меценатам.
Мне кажется, это не гонка, а скорее естественное пробуждение региона, когда каждая страна идет своим путем, формируя собственную инфраструктуру и язык современного искусства. Чем больше таких институций появляется, тем богаче и многослойнее становится культурный ландшафт Центральной Азии. Главная задача – чтобы эти замечательные инициативы не остались краткосрочными всплесками энтузиазма. Перед нами, людьми, которые их создают и развивают, стоит важная миссия – сделать их устойчивыми, независимыми от политических, экономических и глобальных перемен.
О будущем
Представьте, что прошло пять лет после открытия Almaty Museum of Arts. Какую фразу вы хотели бы услышать от случайного посетителя, выходящего из музея? Что он должен чувствовать, понимать, уносить с собой? И какой момент из этого пути вы вспомните с улыбкой?
Фраза, которую я хотела бы услышать от посетителей и сегодня, и через пять лет, очень проста: «Спасибо, завтра приду с семьей и друзьями». Это говорит о том, что человек нашел для себя что-то ценное и готов повторить этот опыт и поделиться с близкими для него людьми. А момент, который навсегда останется в моей памяти, – это вечер, когда в первые дни открытия в нашем музейном лектории выступала Кира Перов, соратница и супруга Билла Виолы. Я сидела в зале и не могла поверить, что нахожусь в Алматы – в городе, где еще совсем недавно не было ни одной площадки, где можно было увидеть современное искусство. А теперь здесь можно услышать таких спикеров и увидеть произведения художников, которых мы изучали в университете. В ту же неделю открылся и центр «Целинный», и я поняла: это действительно произошло – Алматы стал важной точкой на карте мирового искусства.
О личном
Если бы вы могли пригласить на ужин и в Almaty Museum of Arts трех художниц (живых или ушедших) из любой эпохи и страны, то кто бы это был и о чем бы вы говорили?
Я бы пригласила Агнес Мартин – американскую художницу-минималистку, которая большую часть жизни провела в пустыне Нью-Мексико, вдали от центра арт-мира Нью-Йорка, где когда-то (с большим успехом) начиналась ее карьера. Ее работы – это почти невидимые линии карандаша, едва различимые полосы прозрачных красок на белом холсте. Различия между работами настолько тонкие, что начинаешь замечать, где линия не доходит до края буквально на несколько миллиметров. Меня всегда завораживало ее искусство, и, несмотря на замкнутый образ жизни, говорят, у нее было прекрасное чувство юмора.
Я бы также пригласила японско-американскую художницу Рут Асаву, прославившуюся своими плетеными скульптурами и активизмом. Она боролась за то, чтобы художественное образование стало доступным каждому. Благодаря ее усилиям в Сан-Франциско появилась школа искусств, которая сегодня носит ее имя. Помню, как меня поразила фотография Асавы: она сидит среди своих шестерых крохотных детей и плетет скульптуры, которые сегодня в собраниях нью-йоркских МОМА, Уитни и многих других музеев. Мы часто находим тысячу причин, почему не можем что-то сделать, а она просто брала и делала. И вошла в историю как одна из самых значимых художниц XX века.
Третьей я бы пригласила Анну Имхоф – художницу моего поколения, чьи перформансы удивительно точно передают тревоги и внутренние противоречия миллениалов. В молодости она занималась музыкой и работала вышибалой в ночном клубе. Возможно, именно поэтому так остро чувствует психологию людей. Ее работы – это сложные сценические композиции, где звук, свет, архитектура и человеческие тела образуют пространство переживания. За свое театральное действие «Фауст», представленное в Павильоне Германии на Венецианской биеннале 2017 года, Анн Имхоф получила высшую награду – «Золотого льва» за лучший национальный павильон. Для многих, кто видел тот проект вживую, это стало настоящим откровением – появилось «до» и «после».
Все трое очень разные, но, думаю, одного ужина нам бы точно не хватило, чтобы обсудить все темы для разговоров.
Фото. Баурджан Бисмильдин.
