Медина Базаргали – о цифровой эпохе, памяти, женщинах, вере в Землю, каково это – расти в именитой арт-семье и почему художники – это не золотая молодежь.
Фото: АРУЖАН АЙТЕНОВА ARUZHAN AITENOVA
Стиль и арт-дирекшен: ЖАСУЛАН БАЙГУНУСОВ JASULAN BAIGUNUSSOV
Интервью: РУС БИКЕТОВ RUS BIKETOV
Медина, как проходит этот год?
Сейчас у меня очень интенсивный период. Я провожу звуковую лабораторию в «Целинном», готовлюсь к поездке в Бишкек, параллельно веду несколько проектов. Честно говоря, я часто чувствую себя перегруженной, устаю, сплю по три-четыре часа, но при этом понимаю, что живу в самом живом, настоящем ритме. Главное – не выгореть. Иногда ловлю себя на том, что стала работать как бездушная машина, и тогда нужно притормозить, просто подышать. Но в целом я продуктивна, у меня сейчас ощущение потока – и я стараюсь быть благодарной даже усталости.
Твоя карьера как будто резко набрала обороты в последние пару лет. Но ты ведь давно занимаешься искусством.
Да, я начала еще в 2018 году, просто тогда это почти никто не видел. Делала проекты про деколониальность, технологии, тело, память – темы, которые только сейчас стали активно обсуждаться. Мир словно догнал то, что я чувствовала тогда. Появился интерес к цифровым медиа, к новым формам, и то, что я делала в одиночестве, вдруг оказалось в центре разговора. Я ощущаю это не как «взлет», скорее как момент синхронизации со временем.
Искусство для меня всегда было способом говорить с собой и с другими честно. Я часто начинаю с личного опыта – травмы, воспоминания, боли. Перевожу это в звук, изображение, код, объект – и как будто отпускаю. Это очень терапевтично. И наверное, именно из-за этой честности мои работы откликаются людям. Я не придумываю, я проживаю.
Ты из семьи художников. Твоя мама – Сауле Сулейменова, а отец – Куаныш Базаргали. Как это формирует твой взгляд?
Это огромная опора, и я осознаю свою привилегию. С детства родители учили меня видеть мир глазами художника – не просто смотреть, а вслушиваться, чувствовать. Они никогда не отговаривали меня от творчества, хотя прекрасно знали, что это путь нестабильности. Мои мама и папа были настоящими свободными художниками – панками, которые жили искусством и ради искусства. И конечно, я получила от них не только образование и вкус, но и понимание, что искусство – это способ выживания. При этом в нашей семье не было роскоши, связей или «блата». Художники – это не «золотая молодежь», а люди, которые всю жизнь балансируют между вдохновением и бедностью. Поэтому я не могу назвать себя «привилегированной дочерью». Я, скорее, наследница внутренней свободы, чем денег или статуса.
Ты рано начала жить отдельно. Это было важно?
Да, я ушла от родителей в восемнадцать лет. Мне нужно было почувствовать самостоятельность – и финансовую, и эмоциональную. Я люблю свою семью, но в детстве часто была тем самым «взрослым ребенком», который берет на себя больше, чем должен. Когда родители творческие и немного хаотичные, ты учишься быть устойчивым за всех. Наверное, поэтому я рано стала взрослой. Сейчас стараюсь возвращать себе легкость, позволять себе быть уязвимой.
Твоя основа – программирование. Как ты пришла к соединению кода и искусства?
Математика для меня всегда была поэзией. Когда я решала уравнения, у меня в голове звучала музыка – ритмы, интервалы, гармонии. Потом я поняла, что этот внутренний ритм можно перевести в искусство. Код – это язык, который соединяет людей во всех точках мира. Он может быть не менее выразительным, чем кисть или камера. Когда я пишу программы для своих визуальных и звуковых работ, я ощущаю, как будто дирижирую живым организмом, состоящим из чисел и формул.
Сегодня нейросети используются повсюду. Не теряется ли в этом искусство?
Теряется, если подходить поверхностно. Когда-то обучение нейронных сетей казалось магией, требовало знаний, усилий, веры. А теперь это просто инструмент. Все стали художниками за три секунды, и от этого обесценивание. Но я не вижу в этом трагедии. Просто медиум взрослеет. Искусство должно заново найти свое место – не в демонстрации технологии, а в вопросах, которые она ставит.
Ты часто говоришь о цифровом шуме, о перегрузке. Что с этим делать?
Иногда ничего. Иногда просто нужно принять, что мы живем в эпоху непрерывного потока информации. Мой экран включен почти все время. Иногда боязно – будто ты растворяешься в цифровом море. Но мне интересно жить именно в это время. Мы стоим на границе между человеческим и нечеловеческим, и мне не страшно ее переходить. Я верю, что сознание можно будет оцифровать. Может, не при нашей жизни, но процесс уже начался. И мне любопытно наблюдать, как человеческое в нас перестраивается под новые формы существования.
А если бы тебе предложили улететь на Марс, согласилась бы?
Нет. Я не сторонница идеи «покинуть Землю». Мне ближе постгуманизм – когда человек становится частью природы, машин, земли, а не пытается их покорить. Я бы осталась, даже если бы планета горела. Так же, как я остаюсь в Казахстане. Здесь трудно, но это мой дом. Конечно, иногда хочется бежать: коррупция, цензура, страх. Но именно поэтому я должна быть здесь, делать то, что делаю. Я не хочу быть «экзотической художницей с Востока» где-то в Европе. Хочу быть частью живого, больного, настоящего Казахстана.
Кажется, женщины из Центральной Азии сейчас особенно заметны.
Да, я чувствую это. У нас действительно сильное поколение женщин-художниц, кураторов, исследовательниц. Мы создаем новый язык, новый взгляд на историю, на тело, на травму. Женщины в Казахстане сегодня делают невероятно глубокие вещи, потому что им пришлось выстраивать все с нуля. Но при этом, например, на сцене лайв-кодинга и аудиовизуальных перформансов до сих пор царит мужское доминирование. Мне нередко платят меньше, чем мужчинам, хотя мы делаем одинаковую работу. Иногда я шучу, что стоит заказать маску белого мужчины – может, тогда гонорары станут честнее.
В тебе много самоиронии.
Без нее нельзя. Мир и так слишком серьезен. Моя ирония – это способ говорить о тяжелых вещах так, чтобы их можно было услышать. В 2018 году я сделала инсталляцию, которая реагировала на отключение интернета. Когда связь пропадала, появлялась заставка с алгоритмической домброй и надписью «Мы разбираемся с проблемой». Это был мой способ прожить политическое бессилие и одновременно посмеяться над ним.
Ты часто высказываешься на политические темы. Насколько тебе это важно?
Я не могу быть вне политики. Все, что происходит вокруг: насилие, цензура, неравенство – это часть моей реальности. Но я не делаю «политическое искусство» напрямую. Для меня важнее работать с состоянием, с атмосферой, с тем, как власть и страх проникают в тело. Молчание – это тоже политический жест. Иногда, чтобы сказать правду, нужно просто включить шум.
Сейчас в Казахстане появляются новые институции современного искусства. Что ты чувствуешь по этому поводу?
Это естественный процесс. Открываются музеи, центры, фонды – значит, у искусства появляется инфраструктура. Конечно, вместе с этим приходят бюрократия, пафос, желание быть «правильными». Но я не вижу в этом угрозы. Просто система меняется. Пусть будет и элитарное, и андеграунд- ное – все это части одного тела. Мне важ- но, чтобы при этом не потерялся живой голос художника.
Что тебе сейчас важно больше всего?
Интерес. Это, наверное, главное чувство, которое двигает мной. Я хочу оставаться любопытной, чуткой, живой. Хочу исследовать, как технологии влияют на память, как звук становится телом, как эмоции превращаются в алгоритмы. Сейчас я работаю над несколькими проектами и фильмом, думаю о новой выставке. И каждый раз, когда мне кажется, что я устала, я вспоминаю: мне просто интересно жить ради этого.
Какой ты видишь себя через десять лет?
Я хочу стать профессионалкой в своем деле. Сейчас меня тянет в разные стороны – я постоянно пробую новые медиумы, то пишу код, то делаю визуальные проекты, то выступаю как диджей или лайв-кодер. У меня каждый день какие-то разные задачи: я преподаю программирование, математику, английский, беру заказы на сайты. Это все интересно, но иногда кажется, что я распыляюсь. Мне хочется углубиться – по-настоящему освоить и искусство, и программирование, не поверхностно, а до состояния экспертности. Хочу чувствовать, что я не просто все пробую, а действительно становлюсь профессионалкой в том, что люблю.
МАКИЯЖ: МАРИЯ ВЕЛИЧКО; ПРИЧЕСКА: МАРГАРИТА АШИМОВА; ПРОДЮСЕР: ДИНМУХАММЕД КЕРИМОВ.
